Жюль Верн
 VelChel.ru 
Биография
Хронология
Галерея
Вернисаж обложек
Дети капитана Гранта
Капитан Немо
Приключения
  Архипелаг в огне
  Агентство „Томпсон и K°“
  В стране мехов
  Вокруг света за восемьдесят дней
  Великолепное Ориноко
  Дорога во Францию
  … Глава первая
  … Глава вторая
  … Глава третья
  … Глава четвертая
  … Глава пятая
  … Глава шестая
  … Глава седьмая
  … Глава восьмая
  … Глава девятая
  … Глава десятая
  … Глава одиннадцатая
  … Глава двенадцатая
  … Глава тринадцатая
  … Глава четырнадцатая
  … Глава пятнадцатая
  … Глава шестнадцатая
  … Глава семнадцатая
  … Глава восемнадцатая
  … Глава девятнадцатая
  … Глава двадцатая
  … Глава двадцать первая
… Глава двадцать вторая
  … Глава двадцать третья
  … Глава двадцать четвертая
  … Глава двадцать пятая
  Драма в воздухе
  Драма в Лифляндии
  Дунайский лоцман
Фантастика
Повести и рассказы
Об авторе
Ссылки
 
Жюль Верн

Романы - приключения » Дорога во Францию » Глава двадцать вторая

Неужели только слепой случай навел Буха на наш след? Я так думал, потому что вот уже сколько времени судьба была против нас. Но впоследствии нам стало известно, то чего раньше мы знать не могли, а именно, что после нашей последней встречи сын Буха не переставал разыскивать нас, и, разумеется, не с целью отомстить за смерть брата, а просто для того, чтобы получить премию в 1000 флоринов. Потеряв наш след, когда мы зашли в Артонну, он снова напал на него в деревне Ла-Круа-о-Буа, будучи в числе шпионов, наводнявших ее 16 сентября. У Штенгера он узнал господина де Лоране, его внучку, госпожу Келлер и мою сестру, и проведал о том, что мы недавно покинули их и следовательно, не могли еще далеко уйти. К нему присоединилось полдюжины таких-же негодяев, как он сам, и все вместе они бросились за нами. Остальное известно.

Теперь нас так караулили, что бежать не было никакой возможности. Мы ожидали решения нашей судьбы, в результате которого нельзя было сомневаться и нам оставалось только, как говорится, писать письма к родным!

Прежде всего я подробно осмотрел комнату, служившую нам тюрьмой. Она занимала половину нижнего этажа низенького дома. Два окна, одно против другого, выходило одно на улицу, другое во двор.

Из этого дома мы должны выйти только на смерть.

Над Жаном тяготело двойное обвинение: в оскорблении действием офицера и в дезертирстве в военное время. Меня обвиняли в сообщничестве и, вероятно, в шпионаже, благодаря тому что я француз. Во всяком случае, нам едва ли придется долго ждать решения нашей участи.

Я слышал, как Жан прошептал:

– Теперь уж конец!

Я ничего не отвечал. Признаюсь, моя обычная уверенность была сильно поколеблена, и положение казалось мне отчаянным.

– Да, это конец! – повторял Жан. – Но все ничего, если бы только моя мать, Марта, все наши близкие, дорогие, были вне опасности! Что будет с ними без нас? Все ли они еще в деревне, в руках австрийцев?

В сущности, если их только не увлекли с собой австрийцы, мы были от них в очень недалеком расстоянии. Между Ла-Круа-о-Буа и Лонгве насчитывают не более полутора лье. Только бы они не узнали о нашем аресте!

Я думал об этом и страшно боялся. Подобное известие могло убить госпожу Келлер. Да!

Я даже начинал желать, чтобы австрийцы довели их до своих аванпостов по ту сторону Аргонны. Но ведь госпожу Келлер едва-едва можно было нести… и если они заставят ее продолжить путь, если за ней не будет надлежащего ухода, то…

Ночь прошла, не принеся никаких перемен в нашем положении. Какие грустные мысли приходят в голову, когда смерть близка! В течение минуты вся жизнь проходит перед вами!

Необходимо прибавить еще, что мы сильно страдали от голода, питаясь в продолжение двух дней одними каштанами. Никто даже и не подумал принести нам поесть. Черт возьми! Мы принесем Буху 1000 флоринов, – мог бы он за это накормить нас!

Правда, мы больше не видели его. «Он, конечно, отправился известить пруссаков о своем подвиге», размышлял я, и на это потребуется время. Караулят нас австрийцы, но произнести приговор должны пруссаки. Они или придут в Ла-Круа-о-Буа, или мы будем доставлены в их главную квартиру. Все это повлечет за собой всяческие задержки, если, впрочем, не получится приказания казнить нас в Лонгве. Но как бы там ни было – нельзя же морить голодом.

Утром, около 7 часов, дверь нашей темницы распахнулась. Маркитант в блузе принес миску супа или, вернее сказать, воды с накрошенным в нее хлебом. О качестве этого кушанья лучше умолчать, но я был так голоден, что с жадностью принялся за еду.

Мне хотелось расспросить маркитанта, узнать, что делается в Лонгве и особенно в Ла-Круа-о-Буа, говорят ли о приближении пруссаков, имеют ли они намерение воспользоваться этим проходом через Аргонну, одним словом, разузнать о положении дел. Но я почти не знал немецкого языка, а Жан углубленный в размышления, молчал, и я не смел нарушить его молчания; так что переговорить с маркитантом оказалось невозможным.

Утро не принесло ничего нового. За нами зорко следили, но все-таки разрешали гулять по маленькому дворику, где австрийцы рассматривали нас с любопытством, и, конечно, не слишком дружелюбно. А я перед ними бодрился, ходил, заложив руки в карманы и насвистывая самые веселые марши Королевского Пикардийского полка.

«Свисти, свисти бедный дрозд в клетке. Недолго тебе свистеть», – размышлял я о самом себе.

В полдень нам принесли новую миску с тюрей. Меню наше не блистало разнообразием, и я уже начинал жалеть об аргоннских каштанах. Но что делать, надо было довольствоваться и этим, тем более, что маркитант своим разбойничьим видом и лисьей физиономией как будто говорил: «И это слишком хорошо для вас!»

Боже правый! Я с наслаждением бросил бы ему эту миску в голову! Но благоразумнее не лишать себя еды, подкреплять силы, чтобы в последнюю минуту не ослабеть!..

Я настаивал, чтобы Жан разделил со мной скудную трапезу; он понял мою цель и немного поел. Мысли его были не здесь, они были в домике Ганса Штенгера, около матери и невесты. Он произносил их имена, звал их. Иногда в каком-то безумии бросался к двери, чтобы идти к ним и падал на землю. Он не плакал, но тем страшнее был его вид; слезы облегчили бы его, но их не было, и сердце мое разрывалось при виде его отчаяния.

Между тем по улицам проходили солдаты, держа ружья вольно; за ними следовали другие колонны, шедшие через Дангве. Трубы и барабаны молчали. Неприятель тихонько пробирался к Эну, где, вероятно, уже собралось его много тысяч. Я бы хотел знать кто это: пруссаки или австрийцы?.. Впрочем, не все ли равно. Ни одного выстрела не раздалось в западной части Аргонны, и все входы во Францию широко раскроются перед ними! Их даже не защищают больше!

Около десяти часов вечера в нашей комнате появилось несколько солдат. Это были пруссаки, и я с ужасом узнал форму Лейбского полка, прибывшего в Лонгве после встречи с добровольцами в Аргоннском лесу.

Нас вывели из дома, предварительно связав за спиной руки.

Жан обратился к командовавшему отрядом капралу с вопросом:

– Куда нас ведут?

Вместо всякого ответа, этот негодяй вытолкнул нас прикладом на улицу. Мы были вполне похожи на несчастных, приговоренных к казни без суда, а между тем я был взят безоружным! Но попробуйте-ка поговорить об этом с этими варварами, – они рассмеются вам в глаза!

Наш отряд направился по улице деревни Лонгве, спускающейся к опушке Аргонны и соединяющейся за деревней с дорогой в Вузье. Пройдя шагов 500, мы остановились посреди полянки, на которой стоял лагерем Лейбский полк.

Через несколько минут мы были перед полковником фон Гравертом.

Он только взглянул на нас, не проронив ни слова; затем, круто повернувшись, дал сигнал к походу, и весь полк двинулся вперед.

Тут я понял, что мы должны предстать перед военным советом, что наше убийство будет несколько оформлено и что мы были бы казнены сию минуту, если бы полк оставался в Лонгве. Но события не ждали, и союзники, по-видимому, принуждены были торопиться, чтобы опередить французов у Эна.

Дюмурье, узнав, что неприятель завладел проходом Ла-Круа-о-Буа, принялся действовать по новому плану. План этот состоял в том, чтобы снова спуститься по левой окраине Аргонны до прохода Дез-Иллет, и таким образом иметь в тылу занимающего этот проход Дильона. При таком маневре войска наши будут обращены фронтом к колоннам Клерфайта, идущим от границы и к колоннам Брауншвейга, которые идут со стороны Франции. Нужно было ожидать, что как только очистится Гран-Пре, пруссаки перейдут Аргонну, имея задачей отрезать путь в Шалон.

В ночь с 15-го на 16-ое Дюмурье тихонько очистил свою главную квартиру, и, перейдя оба моста через Эн, остановился со своими войсками на высотах Отри, в четырех лье от Гран-Пре. Отсюда, несмотря на панику, дважды произведшую беспорядки среди солдат, он продолжал двигаться к Дам-мартен-сюр-Ганс, чтобы достигнуть Сент-Менегуль-да, расположенного в конце прохода Дез-Илетт.

Так как пруссаки должны были выйти из Аргонны через проход Гран-Пре, Дюмурье в тоже время принимал все меры к тому, чтобы лагерь, расположенный в Эпин, на пути к Шалону, не мог быть взят, в случае если неприятель атакует его, вместо того чтобы броситься на Сент-Менегульд.

В это время генералы Бернонвиль, Шазо и Дюбуке получили приказание присоединиться к Дюмурье, а этот последний торопил Келлермана, покинувшего Мец 4 сентября идти скорее вперед.

Если все эти генералы в точности исполнят приказание, Дюмурье будет иметь в своем распоряжении 35 000 человек.

Брауншвейг со своими пруссаками колебался, прежде чем окончательно выработать план кампании, но, наконец, решился через Гран-Пре выйти из Аргонны, чтобы завладеть шалонской дорогой и, окружив французскую армию у Сент-Менегульда, заставить ее положить оружие.

Вот почему Лейбский полк так быстро покинул Лонгве, а мы отправились вверх, по течению Эна.

Погода была скверная, туманная, дождливая; дороги были размыты. Мы шли почти по пояс в грязи. Идти так со связанными руками, вот мученье-то! Право, лучше бы они нас сейчас же расстреляли.

Как скверно обращались с нами эти пруссаки! Какие оскорбления бросали нам в лицо!

А этот Франц фон Граверт раз десять подходил к нам. Жан едва сдерживался, его связанные руки так и чесались схватить лейтенанта за шиворот, и задушить, как вредное животное.

Мы шли вдоль Эна форсированным маршем. Надо было по колена в воде перейти ручьи Дормуаз, Турб и Бионну. Остановок не предполагалось, чтобы во время успеть занять высоты Сент-Менегульда. Но колонна не могла быстро двигаться, так как люди то и дело завязали в грязи. Следовательно, можно было надеяться, что когда пруссаки очутятся против Дюмурье, французы уже будут стоять тылом к Дез-йлетт.

Так мы шли до десяти часов вечера. Провианта было очень мало и, если его не хватало пруссакам, то можно себе представить, сколько досталось на долю бедных узников, которых они вели как скотину на убой?

Мы были почти не в состоянии говорить друг с другом. К тому же всякое слово, сказанное нами, сопровождалось ударом приклада по спине. Эти люди в самом деле жестоки. Очевидно было, что они хотели угодить лейтенанту фон Граверту, и это им удавалось как нельзя лучше.

Ночь с 19 на 20 сентября была мучительнее всех ночей, проведенных нами в лесу во время побега. Да! Приходилось сожалеть о наших ночевках в кустах, когда мы были не пленниками, а только беглецами.

Еще не рассветало, когда мы дошли до какого-то болота влево от Сент-Менегульда. Здесь раскинули лагерь на два фута в грязи, не зажигая огней, чтобы не выдать своего местоположения.

От этой массы скученных людей шел ужасный смрад.

Наконец наступил день, – день в течение которого конечно разыграется сражение. Может быть Королевский Пикардийский полк также здесь… и меня нет в его рядах, среди моих товарищей!

Вокруг нас шло сильное движение. Эстафеты, адъютанты, ежеминутно мчались по болоту. Барабаны били, трубы играли. С правой стороны, время от времени, доносились выстрелы.

Наконец-то! Французы опередили пруссаков у Сент-Менегульда!

Было около одиннадцати часов, когда за мной и Жаном явился отряд солдат. Прежде всего, нас привели к палатке, где заседали полдюжины офицеров, под председательством полковника фон Граверта! Да! Он лично председательствовал на военном совете!

Нас долго не задерживали; это была простая формальность с целью удостоверить нашу личность. Жан Келлер, уже раз приговоренный к смертной казни за оскорбление офицера, был теперь приговорен вторично, как дезертир, а я – как французский шпион!

Рассуждать и спорить было нечего и, когда полковник объявил, что приговор должен быть приведен в исполнение немедленно, я воскликнул:

– Да здравствует Франция!

– Да здравствует Франция! – повторил Жан.

 
 
   © Copyright © 2021 Великие Люди  -  Жюль Верн