Жюль Верн
 VelChel.ru 
Биография
Хронология
Галерея
Вернисаж обложек
Дети капитана Гранта
Капитан Немо
Приключения
  Архипелаг в огне
  Агентство „Томпсон и K°“
  В стране мехов
  Вокруг света за восемьдесят дней
  Великолепное Ориноко
  Дорога во Францию
  … Глава первая
  … Глава вторая
  … Глава третья
  … Глава четвертая
  … Глава пятая
  … Глава шестая
  … Глава седьмая
  … Глава восьмая
  … Глава девятая
  … Глава десятая
  … Глава одиннадцатая
… Глава двенадцатая
  … Глава тринадцатая
  … Глава четырнадцатая
  … Глава пятнадцатая
  … Глава шестнадцатая
  … Глава семнадцатая
  … Глава восемнадцатая
  … Глава девятнадцатая
  … Глава двадцатая
  … Глава двадцать первая
  … Глава двадцать вторая
  … Глава двадцать третья
  … Глава двадцать четвертая
  … Глава двадцать пятая
  Драма в воздухе
  Драма в Лифляндии
  Дунайский лоцман
Фантастика
Повести и рассказы
Об авторе
Ссылки
 
Жюль Верн

Романы - приключения » Дорога во Францию » Глава двенадцатая

Какой удар! Указ прусского правительства о всеобщей воинской повинности! Жан Келлер, не достигший еще двадцатипятилетнего возраста, должен идти против Франции заодно с ее врагами, и нет возможности избежать этого!

Да и может ли он изменить своему долгу? Разве он не пруссак? Дезертировать? Нет, это невозможно. И в довершение всего он еще должен служить в полку, которым командует полковник фон Граверт, отец лейтенанта Франца, его соперник, а теперь и начальник!

Могло ли большее несчастье обрушиться на семью Келлер и близких ей людей?

Как хорошо, право, что еще не было свадьбы! Ведь на другой день после венчания Жан должен был бы вместе с полком идти против соотечественников своей жены!

Огорченные и подавленные горем, все мы сидели молча. По щекам Марты и Ирмы катились слезы. Госпожа Келлер не могла плакать и была неподвижна, как мертвец. Жан сидел, скрестив руки, с видом человека, закаляющего себя против ударов судьбы. Я был вне себя. Неужели люди, делающие нам столько зла, рано или поздно не ответят за это?

Жан заговорил.

– Друзья мои, – сказал он, – не меняйте ваших планов! Вы должны были завтра ехать во Францию, – и поезжайте. Не оставайтесь больше ни минуты в этой стране. Я с матерью предполагал удалиться в какой-нибудь укромный уголок за пределами Германии… Теперь это уже невозможно. Наталис, вы увезете с собой сестру…

– Жан, я останусь в Бельцингене!.. – воскликнула Ирма. – Я не могу оставить вашу мать!

– Но этого нельзя…

– Мы тоже останемся! – заявила Марта.

– Нет! – произнесла госпожа Келлер, вставая. – Уезжайте все. Я останусь, я должна остаться. Мне нечего бояться пруссаков!.. Разве я не немка?..

И она направилась к двери, точно присутствие ее должно было оскорблять нас.

– Мама! – вскричал, бросаясь к ней, Жан.

– Что ты хочешь, сын мой!

– Я хочу… – отвечал Жан, – я хочу, чтобы ты была с ними в твоей родной Франции. Я – солдат, и мой полк может быть со дня на день переведен в другое место. Ты же останешься здесь совершенно одна, а я не хочу этого…

– Я останусь, сын мой!.. Останусь… раз ты не можешь сопутствовать мне.

– А когда я покину Бельцинген?.. – продолжал Жан, схватив ее за руку.

– Я последую за тобой, Жан.

Это было сказано так решительно, что Жан ничего не ответил. Не время было теперь с ней спорить; он лучше завтра поговорит с матерью и постарается внушить ей более правильный взгляд на дело. Не может женщина следовать за армией. Это слишком опасно. Но, повторяю, в данную минуту спорить с ней было нельзя: потом она опомнится, передумает.

Мы разошлись, глубоко взволнованные.

Госпожа Келлер даже не поцеловала Марту, которую час тому назад называла своей дочерью.

Вернувшись в свою комнату, я не ложился. Мог ли я спать? Я даже перестал думать о нашем отъезде, а ведь он тем не менее должен был состояться в назначенный срок. Я думал только о Жане, зачисленном в Лейбский полк, может быть, даже под командование лейтенанта Франца! В моем воображении рисовались возмутительные картины грубого произвола со стороны этого офицера. Как-то перенесет их Жан? А придется-таки переносить. Ведь он солдат, не смеет слова молвить, движения сделать не смеет. Его придавит своею тяжестью беспощадная прусская дисциплина!.. Это ужасно!

Солдат? Нет, он еще не солдат, рассуждал я сам с собой. Он только завтра станет солдатом, заняв свое место в рядах полка. А до тех пор он еще сам себе хозяин!

Рассуждая таким образом, я дошел до невероятных мыслей! Ах, эти мысли, – они заполнили всю мою голову!

Да, повторял я себе, завтра, в 11 часов, он будет солдатом, а Пока – имеет полное право драться с этим Францем!.. И убьет его! Да, непременно нужно убить его, чтобы впоследствии лейтенант не мстил ему при всяком удобном случае.

Какую ночь я провел! И недругу не пожелаю подобной ночи!

Около 3 часов я, не раздеваясь, бросился на кровать, а в 5 уже встал и тихо подошел к двери Жана.

Он тоже не спал. Затаив дыхание я прислушался.

Мне показалось, что он пишет. Вероятно, последние распоряжения на случай смерти, подумал я. Иногда он делал несколько шагов по комнате, потом опять садился, и снова скрипело перо.

В доме все было тихо.

Не желая тревожить Жана, я вернулся к себе и в 6 часов вышел на улицу.

Приказ военного ведомства уже был известен всем, и впечатление, произведенное им, было необыкновенно сильным. Эта мера касалась почти всех молодых людей в Бельцигене, и, должен сказать, судя по моим наблюдениям, принята была со всеобщим неудовольствием. Конечно, было тяжело; ведь никто этого не ожидал, никто не был приготовлен, а между тем надо было через несколько часов отправляться воевать с ружьем на плече и ранцем за спиной.

Я ходил взад и вперед около дома, условлено было, что мы с Жаном в 8 часов зайдем за господином де Лоране и затем с ним вместе отправимся на место поединка. Если бы господин де Лоране зашел за нами, это могло бы возбудить подозрение.

Я подождал до половины восьмого. Жан еще не выходил. Госпожа Келлер также еще не спускалась в гостиную.

В эту минуту ко мне подошла Ирма.

– Что делает господин Жан? – спросил я.

– Я не видела его, – отвечала она. – Он, должно быть, еще не вышел. Может быть, ты бы взглянул…

– Нет, Ирма, не стоит. Я слышал, что он ходит по комнате!

И мы заговорили, не о дуэли (сестра, моя не должна была знать о ней), но о серьезном осложнении в судьбе Жана, вызванном его зачислением в полк. Ирма была в ужасе, и сердце ее разрывалось при мысли о разлуке с госпожой Келлер.

Наверху послышался легкий шум. Сестра пошла туда и сообщила мне, что Жан говорит с матерью.

Я решил, что он, вероятно, по обыкновению, пошел поздороваться с ней, думая, может быть, сегодня поцеловать ее в последний раз.

Около 8 часов кто-то стал спускаться по лестнице, и на пороге показался Жан.

Ирма только что ушла.

Жан подошел ко мне и протянул руку.

– Господин Жан, – сказал я, – уже восемь часов, нам пора идти…

В ответ на это он только кивнул, как будто ему слишком тяжело было говорить.

Пора было идти за господином де Лоране.

Пройдя по улице шагов триста, мы повстречались с солдатом Лейбского полка, остановившимся перед Жаном.

– Вы Жан Келлер? – спросил он.

– Да.

– Вам письмо.

И он подал ему конверт.

– Кто вас послал? – осведомился я.

– Лейтенант фон Мелис.

Это был один из секундантов лейтенанта Франца. Жан распечатал конверт и прочел следующее:

«Ввиду изменившихся обстоятельств поединок между поручиком Францем фон Гравертом и солдатом Жаном Келлером состояться не может.

Лейтенант фон Мелис».

Вся кровь во мне вскипела! Офицер не может драться с солдатом, прекрасно! Но Жан Келлер еще не солдат и до 11 часов имеет право распоряжаться собой.

Боже правый! Мне кажется, французский офицер не мог бы так поступить. Он непременно вышел бы к барьеру и дал удовлетворение смертельно оскорбленному им человеку.

Но довольно об этом, а то я, пожалуй, хвачу через край. И наговорю лишнего. Собственно говоря, была ли эта дуэль возможна?

Жан, разорвав письмо, с презрением бросил его на землю, произнеся только одно слово: «негодяй»; после чего сделал мне знак следовать за ним, и мы медленно направились к дому.

Гнев душил меня до такой степени, что я должен был остаться на улице. Я даже отошел от дома, сам не замечая, куда иду, так я был углублен в размышления об ожидающих нас в будущем осложнениях. Помню только, что я ходил к господину де Лоране сообщить об отмене дуэли.

В это утро я, надо полагать, совершенно утратил понятие о времени, так как вернулся домой в 10 часов, а мне казалось, что я только что покинул Жана.

Господин де Лоране с Мартой были у нас, и Жан прощался с ними.

Эту сцену я пропущу, так как описать ее не в состоянии, и скажу только, что госпожа Келлер держала себя очень стойко и энергично, не желая подавать сыну пример слабости.

Жан со своей стороны в присутствии матери и невесты достаточно хорошо владел собой.

Перед разлукой он и Марта бросились в последний раз в объятия госпожи Келлер, и дверь дома захлопнулась за Жаном.

Он ушел!.. Ушел прусским солдатом!..

Увидим ли мы его еще когда-нибудь?!

Полк его получил приказание в тот же вечер двинуться в Борну, деревушку, находящуюся недалеко от Бельцигена, почти на границе Потсдамского уезда.

Должен сказать, что, несмотря на все доводы господина де Лоране и наши горячие убеждения, госпожа Келлер настаивала на своем желании следовать за сыном. Полк идет в Борну, и она поедет туда же, и сам Жан не мог отговорить ее.

Наш отъезд должен был состояться на следующий день. Какой душураздирающей сцены ожидал я при прощании Ирмы с госпожой Келлер! Ирма хотела бы остаться и сопровождать свою госпожу хоть на край света… а я чувствовал, что у меня не хватило бы духу увезти ее против воли. Но госпожа Келлер наотрез отказала взять ее с собой, и сестра должна была поневоле покориться.

Около полудня, когда все уже было готово, обстоятельства внезапно изменились.

В пять часов Калькрейт собственной особой явился к господину де Лоране.

Начальник полиции объяснил ему, что знает о предполагающемся отъезде и принужден запретить его выезд, по крайней мере в настоящую минуту, так как необходимо было подождать, какие меры примет правительство относительно проживающих в данное время в Пруссии французов; а до тех пор он, Калькрейт, не имеет права выдать паспорт, без которого невозможно никакое путешествие.

Что же касается Наталиса Дальпьера – это дело совсем другого рода. По-видимому, кто-то донес на меня, что я шпион, и обрадованный Калькрейт собирался поступить со мной как с таковым. Может быть, узнали, что я принадлежу к Королевскому Пикардийскому полку? Для успеха Имперских войск, конечно, важно было, чтобы во французской армии было хотя бы одним солдатом меньше! В военное время ведь нужно стараться всеми средствами уменьшать численность неприятеля.

В тот же день я, несмотря на мольбы сестры и госпожи Келлер, был арестован, затем препровожден по этапу до Потсдама и заключен в крепость.

Можно себе представить, какой гнев обуял меня, оторванного от всех дорогих моему сердцу людей! Не иметь возможности бежать и занять свое место в рядах полка, когда раздадутся первые выстрелы. Как это ужасно!

Но к чему распространяться об этом! Скажу только, что меня, даже не допрашивая, посадили в одиночную камеру, где я не мог иметь сношений с кем бы то ни было и целых шесть недель не имел известий извне. Подробное же описание моего заключения завело бы меня слишком далеко. Пусть мои друзья в Граттепанше подождут, пока я сам расскажу им все подробно, а теперь узнают только, что часы для меня тянулись медленно, как майский дым! Тем не менее я, по-видимому, должен был радоваться, что избежал суда, так как, по словам Калькрейта, «дело мое было слишком ясно». Но благодаря этому я рисковал оставаться узником до конца кампании.

К счастью, этого не случилось. Через полтора месяца, 15 августа, комендант крепости освободил меня, и я был препровожден в Бельцинген, причем мне даже не потрудились сообщить, чему я обязан своим освобождением.

Нечего и говорить о моем счастье вновь увидеть госпожу Келлер, сестру и семью де Лоране, которые не могли покинуть Бельцинген. Так как полк господина Жана еще не ушел дальше Борны, госпожа Келлер все еще оставалась в Бельцингене. Жан, конечно, писал, когда мог, и, несмотря на сдержанный тон его писем, в них сквозил весь ужас его положения.

Хотя мне и дали свободу, но не дали права оставаться в Пруссии, на что я, разумеется, не жаловался.

Согласно постановлению прусского правительства, решившего изгнать французов из пределов Пруссии, мы должны были в 24 часа покинуть Бельцинген, а в 20 дней Германию!

За две недели до этого извещения появился Брауншвейгский манифест, угрожавший Франции нашествием союзников.

 
 
   © Copyright © 2021 Великие Люди  -  Жюль Верн